Конструктивизм сегодня

Почему мы назвали серию дачных домов «Футура»? Вопрос не праздный — свое жилище нужно знать до конца. Гостиной, спальной и кухней оно не ограничивается — в любом доме всегда присутствует еще и «гений места»: так что же за таинственный дух витает над двухэтажными строго геометричными домами?

Начнем с простого — как мы честно сказали в описании серии, «наши архитекторы вдохновлялись идеями отечественных конструктивистов XX века, игравших объемами, плоскостями и фактурами». Чистая правда! Другое дело, что современный конструктивизм несколько ушел от своих революционных основ: его теперь называют скандинавским и относят как раз к загородному жилью. Приметы нового конструктивизма связаны прежде всего с использованием пространства дома. Очевидно, что скандинавские страны никак нельзя назвать солнечными и теплыми — поэтому главной приметой стиля пришедших оттуда домов являются большие окна, будто старающиеся вобрать как можно больше зябкого северного солнца. Так называемый «второй свет», стекла во всю стену, широкие проемы — все это призвано впустить в дом как можно больше лучей, пробившихся сквозь низкое небо. Неудивительно, что такого рода скандинавские дома чрезвычайно любимы жителями Петербурга, северное лето которого, как известно, бывает похуже южных зим.

Серия «Футура» полностью соответствует приведенному выше описанию — взглянув на проекты ее домов, вы легко можете убедиться в том, что широкие окна, дышащие воздухом проемы и просторные интерьеры на своем месте. Однако подождите — мы разобрались с тем, откуда пришел облик наших домов, но на первый вопрос так и не ответили — а почему же «Футура»? При чем тут будущее, если вот они, дома, уже в настоящем, стоят загородом красивые, прочные, деревянные?

Но разве зря мы говорили про конструктивизм? Тут опять придется копать вглубь, зато в результате дачный дом заиграет новыми красками.

Итак… После революции 17 года общество стремительно менялось. Из ничего создавало новую идеологию, пыталось устроить жизнь на новых, более разумных и правильных, чем прежде, началах — одним словом, стремилось к прогрессу, который раньше — до первой мировой войны — казался хотя и уверенным, но уж слишком неспешным. А теперь вдруг оказалось, что на воплощение огромного числа новых идей не хватает времени — так быстро сменяют они друг друга.

Надолго в 20-х годах задержались лишь некоторые, по преимуществу те, которые как и все вокруг, были основаны на «жизни с чистого листа»: общим было стремление к обновлению, поэтому Маяковский со товарищи и гремел «Сбросим Пушкина с парохода современности», писатели пытались создать новый эпос, музыканты вслушивались в заводские шумы, а художники присматривались к непривычным ранее формам.

Собственно, ключевое для нас слово практически прозвучало — осталось только внятно произнести — футуризм. Весь устремленный в будущее, стремящийся сбросить оковы прежних условностей, ищущий новых принципов и форм, футуризм, знаменем которого для нас сегодня является Маяковский, к началу 20-х годов распался (и до того не слишком однородный) на множество других стилей и течений. Так в архитектуре появился конструктивизм. В чем был смысл новых, устремленных по своей задумке в будущее, зданий?

Во-первых, в удобстве. Как ни странно, но те, на первый взгляд, угловатые, как кубики детей-великанов, дома, что строили братья Веснины (знаменитый «Дворец труда» в Москве 1923 года), Борис Иофан, Моисей Гинзбург и многие другие, не менее талантливые архитекторы, были призваны быть максимально комфортными для их обитателей. Правда, комфортными не в прежнем смысле: теперь удобство было равно рациональности, а та в свою очередь вытекала из функции здания. Никаких архитектурных украшательств – они не нужны. Колонны, пилястры, кариатиды — вон из архитектуры. Куб, цилиндр, резкий угол — это функционально, а значит, красиво само по себе. Конечно, у современников — шок. Но в какой-то степени они уже подготовлены творчеством футуристов, уже знакомы с на первый взгляд аляповатыми агитплакатами — и привыкают, а там начинают и ценить — а ведь, правда, — удобно! Лучшим подтверждением тому является множество конструктивистких зданий, сохранившихся в Москве с 20-х — начала 30-х годов ( при этом об их «конструктивизме» большинство прохожих сейчас и не догадывается).

Можно вспомнить ДК имени Зуева на Лесной, где играет сейчас свои спектакли «Квартет И», башню Моссельпрома, прекрасно видную с Арбатской площади, печально знаменитый Дом на набережной, жилой дом на площади Тверской заставы, к которому теперь пристроена Белорусская-кольцевая, московский Планетарий, гараж Интуриста, стоящий на Сущевском валу, — список можно было бы продолжать очень и очень долго, он вполне мог бы перейти за три сотни названий.

Общее у большинства этих зданий одно — прежде всего они построены для жизни. Те самые большие, порой в несколько этажей, окна, аккуратно позаимствованные скандинавами, вызывающе резкие углы и отсутствие вычурных украшений — все это конструктивизм как он есть. Достаточно один раз уловить принцип, и глаз станет замечать его отголоски на каждой улице.

А все начиналось там — в первых советских годах, когда люди так стремились в будущее, что скорее сбрасывали со своих плеч прошлое и налегке шли в новое светлое завтра.

Конечно, о конструктивизме мы не сказали и малой части — а ведь это был, пожалуй, первый национальный русский стиль XX века, который, как говорил Маяковский, заимствовали не мы, а у нас. Промолчали мы и о том, что конструктивизм вышел из модерна — вычурного, артистичного, изнеженного, плавного — но ориентированного на тот же комфорт. А уж о том, что к середине 30-х годов все конструктивисты вынужденно сошли со сцены, говорить тем более не стоит: на место технологичному удобству пришел помпезный ампир.

Но все же как радостно, что сейчас, спустя почти век, конструктивизм возвращается вновь. Да, теперь уже не нужны общежития и дворцы культуры, любимых двадцатыми годами административных зданий становится все меньше, но чувство легкости, свободы, полета и ожидания, приближения будущего своими руками никуда не ушло.

Именно к нему мы и стремились, создавая серию «Футура»: авангард, основанный на математически строгом расчете и романтическом порыве.